Крымские маки.

Владимир Рябков

Мы уже успели отснять мыс Фиолент — тот миг, когда море обнимает скалы, а свет падает так, что каждая деталь становится вечной. Но впереди был Новый Свет, мысы Капчик и Караул-Оба, обещавшие новую сказку. Можно было, конечно, поехать по стремительной ленте Тавриды, но душа просила иного — той самой петляющей, не быстрой, но прекрасной дороги, что привела нас сюда. И я свернул с дороги на Ялту к Бахчисараю. Мы ехали туда, где сопки встречаются с горами. Дорога вилась, как смутный, но сладкий сон. Вокруг, одурманивая, благоухала земля. Мелькали виноградники, похожие на зелёные волны, и местами — маки. Сначала робкие, поодиночке, точно случайные капли крови на зелени. Мне тайно хотелось, чтобы этих «милых сорняков» стало бесконечно много. Чтобы мир вспыхнул нежным, тревожным огнём. За Танковым началось маковое чудо. Всего за одни день маки вспыхнули красными полями. Мимо нас, навстречу машине, понеслись красные поля. А когда мы въехали в маленькое село с ласковым именем Сирень, мы просто ахнули. Всё вокруг было красным... За два дня до этого я позвонил Игорю. Он приехал в Крым раньше на четыре дня, голос у него был кислым и потерянным, он ничего не снял. Словно он искал красоту и находил лишь пустоту. Без души места не открываются. Без подсказки — тем более. Я позвал его к нам, и он вечер и утро снимал маки вместе с нами. А потом мы уехали на мыс Фиолент, а он остался здесь, у Сирени, в своей машине, превращенной в маленький дом на колёсах — с кухней, с матрасом и с бережливой, но романтичной экономией. И теперь, когда мы подъезжали, я уже издали увидел его автомобиль. Он стоял в самом сердце цветочного моря, у леса, дожидаясь нас, как верный корабль на якоре. Мы созвонились и поехали к Тургеневке — снимать вечерний звон. Та съёмка получилась необычайной, редкой, какой-то исповедальной. Необыкновенно повезло с освещением и облаками. А потом мы уехали в гостевой дом, а Игорь снова остался один под звёздами, в своём убежище, среди маков. Утром мы встали в четыре ночи или утра, еще в темноте. Самый влажный, самый трепетный час. Поехали к Тургеневке опять, чтобы поймать рассветную тишину. Но задолго до того, как солнце золотом тронуло горизонт, небо вдруг ожило. Я увидел, как стреляет наша ПВО. Одна за другой, восемь ракет ушли в полутемную мглу. И — тишина. Сначала ничего. А потом я услышал свист. Подумалось - истребитель. Второй. Третий. Но это были вражеские ракеты. Я поднял голову и прямо над собой, на высоте всего в тридцать метров, разглядел тёмную, хищную сигару. «Storm Shadow». Дословно – Тень Шторма. По смыслу – Черный Шторм. Я видел её так чётко, будто мог дотронуться. Франко-английская гостья, несущая беду. Они ушли дальше, к Севастополю. Секунд через тридцать — красная вспышка. Потом раздался гром. Одну всё-таки сбили. Две — нет. Одна ударила в банк, другая — в какой-то пустой штаб. Война подошла к самому краю поля. Подошла Сильвия, произнесла с чувством, что ракета пролетела прямо над ней. Но жизнь — странное дело. Не остановилась. Отснявшись, мы поехали обратно к Сирени. Туда, где накануне я присмотрел локацию. Мы уже знали этот уголок, проверяли его дважды, поэтому поставили камеры с той уверенностью, которая даётся только сердцем. И перед нами вдруг расстелилось поле — огромное, полыхающее тысячами, миллионами крошечных пламенных огоньков. Цвели маки. Бывают мгновения, когда реальность становится гуще, чем обычно. Это было одно из них. Я хотел щёлкать и щёлкать, вбирая в себя эту красную бесконечность, но солнце, равнодушное к нашему восторгу, поднималось всё выше. Свет становился жёстким, колким, уходил из мечты... Мы сложили камеры в фоторюкзаки. Я знал, что когда-то снова вернусь сюда — в это нежное, жаркое и такое ностальгическое пламя. А пока… Мы поедем в гостевой дом. Спать до десяти утра. А потом — в Новый Свет. И где-то там, у Сирени, снова останется стоять Игорь. В своём маленьком доме на колёсах. Посреди вечности, которая пахнет маком и порохом.